Волкова Светлана (sofya1444) wrote,
Волкова Светлана
sofya1444

Category:

Останки Пушкина везли в имение его отца на почтовых в рогоже и соломе и там просто закопали в снегу

Взято из http://www.nashaepoha.ru/?page=obj93178&lang=1&id=1992

Автор: С.В. Фомин

ПОЭТ И ВЛАСТЬ, ИЛИ ВОЛЬНЫЕ КАМЕНЩИКИ ПРИ ГРОБЕ ПУШКИНА

О долге Власти перед Художником мы знаем хорошо, может быть, даже слишком. Однако есть и обратная зависимость, вытекающая хотя бы из обыкновенной логики; но задумываться о ней, а тем более писать, считается и до сих пор делом едва ли не крамольным. Поразмышлять обо всем этом позволяет и предлагаемый эпизод из жизни Пушкина.

С предыдущей тесно связана и еще одна тема (насколько я знаю, вообще никем не поднимаемая, но весьма актуальная сегодня): использование Гения, народного символа (часто против воли последнего) противниками существующей Власти в личных интересах, с пользой для собственного разрушительного дела. Причем далеко не всегда эти люди подлинно ценят то, что вполне цинично используют. Вступить им в игру всякий раз позволяет наличие малейшего разлада/зазора между Художником и Властью. (Это, между прочим, хорошо понимали такие опытные политики, какими, несомненно, были Сталин и Гитлер. Достаточно вспомнить создание ими творческих союзов и личное неформальное их общение с наиболее крупными деятелями культуры, которым в условиях довольно строгого строя сходило с рук многое...)

Всё это темы вечные, важные, но, следует признать, все же не самые жгучие на сегодняшний день.

Таковой, кажется, становится иная, также затронутая в предлагаемом материале тема: Власть и Народ. Причем Народ, справедливые вроде бы национальные чувства которого пробуждаются. Однако никакая Власть не может дать своему Народу шалить по собственному его разумению. И в этом смысле Власть всегда милосерднее воли Народа, воплощенной в Толпе. Это-то милосердие порождает сильное недовольство последней, сопровождаемое глухим угрожающим ропотом. (Власти непременно, не затягивая, нужно сбросить с себя этот груз «вины», ни единым движением, при этом, не подтверждая, что она исполняет чье-либо требование.)

И еще один важный аспект. Долг Власти перед страной за ее спокойствие/стабильность перевешивает, хотя и важный, но всё же, по сравнению с названным, главным, частный долг ее перед Художником и даже Народом. Антиномия здесь кажущаяся, ибо не о прозрениях Гения или коренных интересах Народа, а о человеческих немощах первого и о не всегда с ходу объяснимых капризах второго здесь речь.

Однако тут ее (Власти) и уязвимое место, которое, при определенном стечении обстоятельств, могут с пользой для себя использовать те, кто хочет свалить ее и завладеть ею сами. Если трюк удастся, то разгул, дарованный демагогами в награду Толпе, они всегда все же вынуждены бывают вскоре прекратить; причем для успеха дела, как правило, крайне жестокими мерами. Иначе какая уж там власть! Уцелевшим же немногим бунтарям и их кровным или идейным потомкам остается лишь с ностальгией вспоминать о золотом времечке, о том, как вольно погуляли они...

Впрочем, это, похоже, уже другая история.

Честь дворянина и первого поэта России, ревность, заговор, желание ухода, освобождения, - обычно эти причины - чаще других - упоминают в связи с гибелью Пушкина. Так это и было, но лишь отчасти.
Всё свершилось Промыслом Божиим и свободной волей русского гения. Но при этом было немало обстоятельств, способствовавших именно такому развитию событий.
Наш рассказ будет о вольных каменщиках, в январские дни 1837 г. оказавшихся у гроба поэта. Не о масонском заговоре (для всестороннего разговора о котором пока что нет достаточно полных материалов) речь, а о той роли, которую совершенно конкретные «дети вдовы» пытались сыграть в последнем акте трагедии Поэта, и о том, что из этого получилось...
То, что «вокруг самого события ощущается присутствие членов братства»[1], - вещь теперь очевидная и особых споров не вызывает. Достаточно вспомнить масонскую символику на сургучной печати анонимного диплома-пасквиля[2], приведшего, в конце концов, к дуэли, а также дату самого рокового поединка (27 января), выпавшую на один из очень нмногих чтимых вольными каменщиками праздников[3].
...
29 января 1837 г. в 2 часа 45 минут пополудни не стало Пушкина.
Газеты писали:
«Русская литература не терпела столь важной потери со времени смерти Карамзина».
«Солнце нашей поэзии закатилось. Пушкин скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща... Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! Наш поэт! наша радость, наша народная слава!»
Похоронами заправлял двоюродный дядя вдовы - дипломат, обер-камергер граф Г.А. Строганов, отец родившейся вне брака Идалии Полетики (злейшего врага поэта), ближайший друг министра Нессельроде и нидерландского посланника Геккерна, за несколько дней до кончины поэта советовавший дипломату, «чтобы его сын, барон Дантес, вызвал Пушкина на дуэль [...], по мнению графа, дуэль была единственным исходом»[4]. Весь вечер после дуэли супруги Строгановы и Нессельроде провели до часу ночи в доме Геккернов. Наряду с немногими другими, граф Строганов - уже на следующий день - участвовал в распространении клеветы о том, кого вскоре ему предстояло хоронить.
Связь Пушкина и его семьи с Царем, а затем разборку бумаг поэта (совместно с начальником штаба Корпуса жандармов генерал-майором Л.В. Дубельтом[5]) осуществлял поэт и вольный каменщик В.А. Жуковский.
...
Наконец, сравнимую по значимости с Жуковским и Вяземским роль сыграл другой масон из ближайшего пушкинского окружения - А.И. Тургенев, член столичной ложи «Полярная звезда». «Поэт - сумасшедший», - записал он в своем дневнике 2 января 1837 г.[12]
Отец Александра Ивановича, ближайший ученик мартиниста Н.И. Новикова, совратил в своё время в масонство Н.М. Карамзина и В.А. Жуковского. Братья Николай и Сергей Тургеневы участвовали в заговоре декабристов, бежав от справедливой кары за границу, где впоследствии скончались (последний из них сошел с ума). Впоследствии Жуковский выхлопотал Высочайшее разрешение Тургеневу собирать за границей документы по русской истории, чтобы не прерывать его связи с братьями[13]. Сам А.И. Тургенев в своё время уговорил родителей Александра Сергеевича отдать их сына в Императорский Лицей в Царском Селе. Туда - со своими собратьями Карамзиным, Жуковским и Вяземским - он позднее приезжал на смотрины юного гения...


rodnoe_pepelishe.jpg

Родное пепелище. Кресты у Святогорского монастыря. Фото: Дмитрий Рысь
«Самое страшное заключалось в том, - отмечает настроения ближайшего окружения А.С. Пушкина в преддуэльные дни автор новейшего исследования, - что неправильную оценку событиям давали и друзья поэта (Жуковский, Вяземские, Карамзины). [...] Как известно, в самые трудные для Пушкина дни, предшествовавшие дуэли, поэт был страшно одинок. Напротив, Дантес до последнего рокового дня был принимаем, например, даже в салоне Карамзиных, людей, как будто бы наиболее близких поэту»[69]. «...Сразу после кончины поэта, - пишет Г.М. Седова, - видно, как мало знали друзья о чувствах и мыслях Пушкина и как много о мотивах поведения его врагов»[70].
Использовать в своих целях похороны погибшего на дуэли вольным каменщикам в России было не в диковинку. Вспомним, как в своё время, еще при Александре I, декабристы-масоны[71] превратили похороны К.П. Чернова, дравшегося на дуэли 10 сентября 1825 г. с флигель-адъютантом В.Д. Новосильцевым, в «первую в России уличную манифестацию»[72].
Посеять вражду Царя к Поэту, разорвать, пусть и посмертно, связь Поэта с Царем, извратить суть этой связи - такова была ставка.

***
«Мы на руках вынесли гроб в подвал на другой двор» [94].
«...Ссорились, давили друг друга, чтобы нести гроб в подвал, где он должен был оставаться, пока его повезут в деревню» [95], - писал принимавший участие в переносе тела.
«Мы снесли гроб в подвал. Тесновато» [96].
Н.К. Невзоров, опрашивавший служащих храма, установил, что гроб с телом А.С. Пушкина поставили «при входе в церковь, внизу, к северу, в особо устроенной комнате, где в ту пору хранилась погребальная колесница, на которой привезено было из Таганрога тело покойного Императора Александра I» [97]. То было как бы их прощание в этом мiре...
Двое суток находился гроб в подвале, пока решался вопрос места последнего пристанища тела поэта.
Место упокоения было определено в соответствии с последней волей покойного.
29 марта 1836 г. скончалась его мать Надежда Осиповна. Погребение состоялось 13 апреля в ограде Святогорского монастыря, рядом с родовым имением Михайловское на Псковщине. К тому времени там уже покоились отец и мать усопшей. Вернувшись с кладбища родового, он рассказывал, как «смотрел на работу могильщиков», «любуясь песчаным, сухим грунтом», и говорил: «Если он умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать» [98]. Он даже купил в монастыре место для себя.
И хоть безчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне бы хотелось почивать.

Однако еще утром 30 января о месте погребения с точностью не было известно. «...Не знают, здесь ли, или в псковской деревне его предадут земле», - писал А.И. Тургенев и прибавлял: «...Лучше бы здесь, ввиду многочисленной публики, друзей и почитателей его». Но уже в два часа дня в тот же день в письме отмечал: «Кажется, решено, что его повезут хоронить в деревню...» [99]
«...Его смертные остатки, - писала Е.А. Карамзина, - повезут в монастырь около их псковского имения, где погребены все Ганнибалы: он хотел непременно лежать там же» [100].
«Жуковский, - записал 2 февраля в дневнике А.И.Тургенев, - приехал ко мне с известием, что Государь назначает меня провожать тело Пушкина до последнего жилища его. [...] ...Опять Жуковский с письмом графа Бенкендорфа к графу Строганову, - о том, что вместо Данзаса назначен я, в качестве старого друга (ancient ami), отдать ему последний долг» [101].
«Я немедленно доложил Его Величеству, - писал 1 февраля гр. Г.А. Строганову гр. А.Х. Бенкендорф, - просьбу г-жи Пушкиной дозволить Данзасу проводить тело в его последнее жилище. Государь отвечал, что Он сделал всё, от Него зависевшее, дозволив подсудимому Данзасу остаться до сегодняшней погребальной церемонии при теле его друга; что дальнейшее снисхождение было бы нарушением закона - и следовательно невозможно; но Он прибавил, что Тургенев, давнишний друг покойного, ничем не занятый в настоящее время, может отдать этот последний долг Пушкину и что Он уже поручил ему проводить тело» [102].
«Государь, - писала 2 февраля С.Н. Карамзина брату в Париж, - [...] назначил для того, чтобы отдать этот последний долг Пушкину, господина Тургенева как единственного из его друзей, который ничем не занят. Тургенев уезжает с телом сегодня вечером, он немного раздосадован этим и не может этого скрыть. Вяземский хотел тоже поехать, и я сказала Тургеневу: "Почему бы ему не поехать с вами?" - "Помилуйте, со мною! - он не умер!"» [103]
«Государю угодно, - писал А.И. Тургенев 2 февраля своей знакомой, - чтобы тело - и я за ним выехал не позже как завтра, но в 10 часов вечера» [104].

***
Император, прекрасно помнивший события на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., никому не мог позволить шутить с Собой...
В ближайшую после отпевания ночь последовал Царский приказ - собраться Императорской Гвардии в полном составе, вооруженной и с обозами, на площади перед Зимним Дворцом.
«Сего дня, - повествует запись в камер-фурьерском журнале от 2 февраля, - по Высочайшему повелению Государя Императора назначено быть параду войскам, находящемуся в Санкт-Петербурге Гвардии Отдельного Корпуса, кои и собрались в 10 часов утра на Дворцовую, Адмиралтейскую и Петровскую площади, кавалерия, а равно и пехота, во всей походной форме» [105].
«Вчера сюрпризом, - сообщал Царь брату, Вел. Кн. Михаилу Павловичу в письме от 3 февраля, - вывел весь здешний гарнизон в полной походной форме и с обозами и был очень доволен; тем более, что никто и не подозревал сего смотра» [106].
Неожиданность Царского приказа была подчеркнута в дневнике Императрицы Александры Феодоровны: «Итак, полки на площади. Как по тревоге» [107].
Связь смотра с похоронами А.С. Пушкина просматривается в подробном письме Императора генерал-фельдмаршалу кн. И.Ф. Паскевичу от 4 февраля: «Третьего дня неожиданно и ночью дал Я приказание всему гарнизону быть на другое утро готовым к смотру, в полной походной форме и с обозами; к удовольствию, все явились в отличной исправности; обозы, хотя не щеголеваты и даже посредственны, однако явились в полном числе. Сюрприз был для всех совершенный и всех до крайности изумил; но Мне этого и надобно было, чтобы удостовериться, что всё в должном порядке. На днях то же намереваюсь повторить с загородной кавалерией. Впрочем, здесь всё тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит пищей разным глупым толкам» [108].
Утром 2 февраля все подходы к Конюшенной церкви, в подвале которой продолжало покоиться тело поэта, были полностью перекрыты обозами гвардейских частей. Пушкинистам удалось даже установить, обозами какой именно части. «Всему полковому обозу, - говорилось в дополнении к приказу по Кавалергардскому полку № 32 от 1 февраля 1837 г., - отправиться из казарм завтра в 10 ½ часов утра, под командою фурштатского подпоручика Иванова и следовать в должном порядке через Цепной мост, Царицын луг в Конюшенную улицу, где и остановиться» [109].

***
Между тем 2 февраля в подвале блокированной гвардейскими обозами церкви, где был поставлен гроб А.С. Пушкина, имел место траурный масонский ритуал.
«...На панихиду, - записал в дневнике А.И. Тургенев, - тут граф Строганов представил мне жандарма: о подорожной и о крестьянской подставах. [...] Заколотили Пушкина в ящик. Вяземский положил с ним перчатку...» [110]
Дело в том, что белые перчатки - один важнейших атрибутов масонов, по крайней мере ещё с XIV в. При поступлении в ложу их вручают профану «в напоминание того, что лишь чистыми помыслами, непорочной жизнью можно надеяться возвести храм премудрости» [111].
Мастер подводил принимаемого в ложу к жертвеннику и там вручал ему запон, лопатку и три пары белых лайковых перчаток, произнося при этом: «Примите сии первые мужские белые перчатки и храните их навсегда; они послужат во свидетельство вашего принятия, и если некогда рассудят за благо мастера ваши подать вам достаточное об них объяснение, то тогда и дальнейшее об них поучение воспримите. Сии другие перчатки носите вы, любезный брат, всегда в братских наших собраниях. И сии женские перчатки вам определены суть, дабы вы оные отдали той женщине, которую паче всех почитаете; которую избрали вы в законную себе каменщицу; но соблюди, любезный брат, да не носят рукавиц сих и да не украшаются ими руки нечистые!» [112]
Позднее, создавая в своём имении Остафьево музей, среди экспонатов которого были многочисленные пушкинские реликвии, кн. П.А. Вяземский поместил туда и оставшуюся перчатку, сопроводив ее особой запиской: «...Перчатка моя; другая перчатка была брошена в гроб его Жуковским» [113].
Комментируя этот акт, современный пушкинист М.Д. Филин пишет: «...Не только созревающие политические и государственные воззрения удаляли Пушкина от вольных каменщиков. С некоторых пор открылся ему [...] утерянный было путь к "заоблачной келье". [...] Однако вольные каменщики не забыли кишиневского брата, не сочли его "уснувшим". [...] ...В дни общерусской трагедии 1837 года масоны, выглянув на мгновения из "катакомб", напомнили о себе. [...] ...Это сделали Вяземский и Жуковский. Представляли ли они себе достаточно ясно смысл такого поступка (ведь, совершив его публично, и тем самым в качестве символического корпоративного акта, они вольно или невольно покусились, от имени вольных каменщиков, на православное таинство, на христианский чин погребения)?» [114]
Совершение этого масонского действа не осталось незамеченным Государем. «...Донесли, - писал А.И. Тургенев брату, - что Жуковский и Вяземский положили свои перчатки в гроб, когда его заколачивали, и в этом видели что-то и кому-то враждебное» [115].
Следует знать, что Император Николай Павлович, детально знакомый со следствием по делу декабристов, вынес о масонстве отрицательное впечатление. Приехавшему в Петербург Принцу Вильгельму Прусскому (будущему Германскому императору), вступившему незадолго до этого в масонскую ложу и говорившему «с увлечением об этом гуманном содружестве», Государь заметил: «Если их цель действительно благо Родины и ее людей, то они могли бы преследовать эту цель совершенно открыто. Я не люблю секретных союзов: они всегда начинают как будто бы невинно, преданные в мечтах идеальной цели, за которой вскоре следует желание осуществления и деятельности, и они по большей части оказываются политическими организациями тайного порядка. Я предпочитаю таким тайным союзам те союзы, которые выражают свои мысли и желания открыто» [116].

***
«Тело Пушкина везут в Псковскую губернию для предания земле в имении его отца, - сообщал 2 февраля управляющий III Отделением А.Н. Мордвинов псковскому губернатору А.Н. Пещурову. - [...] ...Имею честь сообщить Вашему превосходительству волю Государя Императора, чтобы Вы воспретили всякое особенное изъявление, всякую встречу, одним словом всякую церемонию, кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворянина. - К сему неизлишним считаю присовокупить, что отпевание тела уже здесь совершено» [117].
Однако опасения какой-либо демонстрации в связи с похоронами А.С. Пушкина были напрасными. Скорбный путь до Святых гор показал, насколько покойный в действительности был «дорог» своим друзьям, как только властями пресечена была возможность использовать похороны для того, чтобы волновать умы в столице.
Дневник А.И. Тургенева заставляет о многом задуматься. Читаешь его - и не понимаешь, как после знакомства с этим документом можно вообще толковать о любви его автора к Пушкину, о дружбе...
По случаю отпевания А.С. Пушкина, известный актер В.А. Каратыгин отложил свой бенефис. И вот, после сообщения об этом факте, собственноручное признание А.И. Тургенева: «...Я еду сегодня же на свадебный обед к Щербинину, который празднует замужество кн. Дадьяновой, - а с кем не помню» [118].
«3 февраля [...] Опоздал [sic!] на панихиду к Пушкину. Явились в полночь, поставили на дроги, и...» [119]
«3 февраля в 10 часов вечера, - сообщал В.А. Жуковский С.Л. Пушкину, отцу покойного, - собрались мы в последний раз к тому, что еще для нас оставалось от Пушкина; отпели последнюю панихиду; ящик с гробом поставили на сани; сани тронулись; при свете месяца несколько времени я следовал за ними; скоро они поворотили за угол дома; и всё, что было земной Пушкин, навсегда пропало из глаз моих» [120].
«4 февраля, в 1-м часу утра или ночи, - продолжал записи А.И. Тургенев, -отправился за гробом Пушкина в Псков; перед гробом и мною скакал жандармский капитан» [121].

«Жена моя, - вспоминал цензор А.В. Никитенко, - возвращалась из Могилева и на одной станции неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом.
- Что это такое? - спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян.
- А Бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит - и его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости Господи - как собаку» [122].

Единственным близким человеком, сопровождавшим тело Александра Сергеевича, был престарелый дядька Никита Тимофеевич Козлов, болдинский крепостной Пушкиных. Когда-то он сопровождал своего барина в Лицей, потом, в 1820-м на юг - в Бессарабию. Это к нему были обращены пушкинские стихи: «Дай, Никита, мне одеться: в Митрополии звонят...» Он, будучи уже камердинером, заносил раненого барина в квартиру на Мойке. «Грустно тебе нести меня?», - спросил у него Пушкин [123]. И вот теперь последняя дорога... Ящик с гробом на дровнях он не покидал до самой монастырской ограды...
Сопровождавший тело Пушкина жандармский офицер Ракеев вспоминал в 1861 г.: «Назначен был шефом нашим препроводить тело Пушкина. Один я, можно сказать, и хоронил его. Человек у него был, - Осипом, кажется, или Семёном звали... что за преданный был слуга! Смотреть даже было больно, как убивался. Привязан был к покойнику, очень привязан. Не отходил почти от гроба; не ест, не пьёт» [124].
4 февраля вечером А.И. Тургенев, по его словам, «приехал к 9-ти часам в Псков, прямо к губернатору - на вечеринку [sic!]. [...] 5 февраля отправились сперва в Остров, за 56 вёрст, оттуда за 50 вёрст к Осиповой - в Тригорское, где уже был в три часа пополудни» [125]. В письме знакомой А.И. Тургенев уточнял: «...За 55 вёрст от Острова мы заехали, оставив гроб на последней станции с почтальоном и дядькой, к госпоже Осиповой [...] Мы у ней отобедали, а между тем она послала своих крестьян рыть могилу для П. в монастырь...» [126] И снова дневник: «За нами прискакал гроб [sic!] в 7-м часу вечера» [...] Повстречали тело на дороге, которое скакало [sic!] в монастырь» [127].
Эти скачки с гробом по заснеженным дорогам Псковщины мало походили на позднейшую умилительную интерпретацию прощания тела Александра Сергеевича с дорогим ему Тригорским.
В тот же день 5 февраля, согласно дневниковой записи А.И. Тургенева, «Осипова послала, по моей просьбе, мужиков рыть могилу; вскоре и мы туда поехали с жандармом; зашли к архимандриту; он дал мне описание монастыря; рыли могилу; между тем я осмотрел, хотя и ночью, церковь, ограду, здания. Условились приехать на другой день и возвратились в Тригорское» [128].
Частное письмо, написанное 9 февраля уже в Петербурге, несколько дополняет приведенную запись: «После обеда мы туда поехали, скоро прибыло и тело, которое внесли в верхнюю церковь и поставили до утра там; могилу рыть было трудно в мерзлой земле и надлежало остаться до утра. Мы возвратились в Тригорское...» [129]
«6 февраля, в 6 часов утра, отправились мы - я и жандарм!! - опять в монастырь, - всё еще рыли могилу; мы отслужили панихиду в церкви и вынесли на плечах крестьян гроб в могилу - немногие плакали. Я бросил горсть земли в могилу; выронил несколько слёз...» [130]
В частном письме Александр Иванович был, как всегда, словоохотливее: «На другой день, 5 февраля, на рассвете, поехали мы опять в Святогорский монастырь; могилу еще рыли; моим гробокопателям помогали крестьяне Пушкина, узнавшие, что гроб прибыл туда; между тем как мы пели последнюю панихиду в церкви, могила была готова для принятия ящика с гробом - и часу в 7 утра мы опустили его в землю. Я взял несколько горстей сырой земли и несколько сухих ветвей растущего близ могилы дерева для друзей и для себя, а для вдовы - просвиру, которую и отдал ей вчера лично. Простившись с архимандритом, коему поручил я отправляясь, все надлежащие службы (к нему заходил я накануне) и осмотрев древнюю церковь и окрестности живописные монастыря, на горах или пригорках стоящего, я отправился обратно в Тригорское...» [131]
Однако этот складный рассказ о гробе, поставленном на ночь в церкви, о выкопанной могиле, горстях сырой земли, изроненных слезах и скорби ставят под сомнение воспоминания дочери тригорской помещицы Екатерины Ивановны Осиповой (1823-1908), в замужестве Фок:

«Матушка оставила гостей ночевать, а тело распорядилась везти теперь же в Святые Горы вместе с мужиками из Тригорского и Михайловского, которых отрядили копать могилу. Но ее копать не пришлось: земля вся промерзла, - ломом пробивали лёд, чтобы дать место ящику с гробом, который потом и закидали снегом. На утро, чем свет, поехали наши гости хоронить Пушкина, а с ними и мы обе - сестра Маша и я, чтобы, как говорила матушка, присутствовал при погребении хоть кто-нибудь из близких. Рано утром внесли ящик в церковь, и после заупокойной обедни всем монастырским клиром, с настоятелем, архимандритом, столетним стариком Геннадием во главе, похоронили Александра Сергеевича, в присутствии Тургенева и нас двух барышень. Уже весной, когда стало таять, распорядился Геннадий вынуть ящик и закопать его в землю уже окончательно» [132].

Это потрясающее обстоятельство вовсе не было секретом для причастных к погребению поэта псковичей. «...Осмоленный ящик, - читаем в одной из статей, напечатанных в год 100-летнего юбилея Пушкина, - зарыт в земле или, точнее, в снегу у одного из алтарей обители» [133].
Рассказанное вызывает множество вопросов. Необъясним, прежде всего, способ похорон гроба в... снегу. Будто и не Россия это, для которой холода зимой - дело обычное...
Выходит, прав был крестьянин, сказавший, правда по поводу способа перевозки тела: как собаку...
Но ведь хоронили не жандармы. Более того, руководил всем один из тех, кто грозился от Пскова, выпрягши лошадей, впрячь в сани людей... Но, выходит, он не был в состоянии даже просто по-человечески закопать гроб, а потом врал?..
Эти факты вполне укладываются в характеристику, данную А.И. Тургеневу его современниками, как человека «довольно легкомысленного и готового уживаться с людьми и обстоятельствами», а также нынешних исследователей, отмечающих его «чёрствость, цинизм и бездушие» [134].
Смирное поведение Тургенева было отмечено Царем. 15 февраля на балу у французского посла Император громко позвал его, поблагодарил и пожал руку. Ему было позволено отправиться за границу, к беглым братьям-заговорщикам. «Теперь благословляю тебя, - сказал Государь, - поезжай, куда хотел, но прошу тебя об одном: другим не занимайся» [135].
Что к этому прибавить? Разве вот эти заключительные строки из воспоминаний Е.И. Осиповой: «Никто из родных так на могиле и не был. Жена приехала только через два года, в 1839 году» [136].

Читать целиком в  http://www.nashaepoha.ru/?page=obj93178&lang=1&id=1992

Tags: Пушкин, масоны
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment